Артём В. Васильев

Последние недели меня изрядно мучает совесть. В памяти то и дело всплывают сцены из прошлого, за которые мне стыдно по самые уши. При этом я вроде бы и не прочь за что-нибудь ответить – уже сейчас, при жизни. Вопрос лишь в составе преступления.

Почему, спрашивается, я должен непременно видеть вновь, как писаю за шкаф в своей детской комнате, или как снимаю трусы перед маминой подружкой, оставленной посидеть со мной на один вечер (и тот, как я теперь понимаю, был мною испорчен)? С приходом каждого такого видения я непроизвольно хмурю брови, поджимаю нижнюю губу и втягиваю голову в плечи – словно кто-то стучит бревном по моей голове.

С какой стати? Быть может, если эти эпизоды мучат меня, я должен сходить в храм и исповедаться на их счёт? Настал, что ли, срок, когда стыд уже не помещается во мне и выходит наружу откуда-то снизу – слишком уж много всего навалилось сверху? Что же будет со мной лет эдак через двадцать, когда оттуда попрут мои нынешние подвиги? И нельзя ли как-то заранее предупредить такое расстройство?

Неужели – менять диету? Не хотелось бы! Когда целыми днями в делах, на работе или в дороге, ближе к полуночи чувствуешь себя вправе отведать любые кушанья. И в будущем за это можно расплачиваться самыми разными язвами, гастритами, перитонитами. Но, по крайней мере, расплата свободно конвертируется, и всегда существует альтернатива – не одно, так другое. А какая у меня альтернатива, если я сгораю со стыда? По-моему, единственная – не делать этого.

Ежегодно я произвожу более миллиона печатных знаков чистого текста. Мне кажется, что текст достаточно чистый, потому что я много раз перечитываю написанное и редактирую так скрупулёзно, что к концу – заучиваю наизусть. Читать кому-либо вслух по памяти, увы, не приходится. Зато я легко могу восстановить написанное – просто сесть и написать заново, – если файл с текстом будет повреждён либо утрачен. Хотя и такой надобности до сих пор не возникало.

Весь вопрос в том, насколько остро мы на самом деле нуждаемся в том, что повредили либо утратили. Возможно, пару раз в жизни я и лишался каких-то текстов – так сразу и не вспомнить. Ну и поделом же этим текстам, раз я не сел и не написал их заново! И если этот самый файл исчезнет прежде, чем я закончу текст, проблем в моей жизни не прибавится. Скорее, их станет на одну меньше, верно? Оставим кокетство. По ходу письма я, конечно, буду делать копии, чтобы подстраховаться.

Есть люди, которые сравнивают письменную речь с физиологическими испражнениями. Считаю, однако, такое сравнение неуместным. Ибо тяжело вообразить себе какую бы то ни было скрупулёзность, въедливость, да ещё и множество дублей при физиологическом испражнении. Вернее, вообразить-то можно, только смотрится это смешно. Нежизненно.

Единственно общее, что роднит письменную речь с испражнениями, – стыдливость их автора, продуцента. В моём случае – без всяких поправок. Но и среди коллег, бывает, слышу: «Ах, если издать мои тексты прямо сейчас, лет через десять за них будет стыдно!». То есть такая отложенная стыдливость. Из чего и заключаю, что авторское посрамление – наша всеобщая, коллективная беда. Как будто не тексты пишем, а испражняемся.

Впрочем, довольно физиологии.

Лет до 19-ти было в моей жизни так, что я помнил всё. Всё до единого слова: каждый разговор – и большой, и мелкий, – всякого человека, любую встречу. Я пробовал составлять список людей, которых помню, добирался до третьей тысячи – и бросал это дело.

Нет, конечно, тут два варианта. Либо до 19-ти лет не так уж и много чего случалось, и память справлялась вполне. Либо я умел не ввязываться в пустые разговоры, говорил, слушал и делал только то, что было по-настоящему важно.

Годам к 19-ти я потерял память. ( Не всю )

Секс – не единственное, на что я формирую спрос. Отнюдь. Я готов потреблять – и даже производить собственными силами – иные товары и услуги подобного рода. Считаю, что в обществе потребления, в мире, столь густо унавоженном поставщиками самых разных товаров и услуг, моя готовность состоять в рыночных связях всеми должна приветствоваться. Но отчего-то этого не происходит.

Начнём с секса. Нерегулярность потребления этой товарной категории в моём целевом сегменте очевидна. Мужчина в возрасте 24-х лет, на лицо не хуже некоторых, с подпорченным здоровьем, работающий и умытый – типичный субъект, формирующий отложенный спрос на секс. В его целевой группе общепринято ссылаться на закон сохранения энергии, согласно которому энергия может быть преобразована из одной формы в другую без каких-либо потерь. И в отношении секса широко практикуется сублимация сексуальных позывов в творческие. Некоторые даже полагают, что отказ от секса – наилучшее средство добиться успеха в карьере. И на это мне хотелось бы заметить следующее. Для того чтобы установить дома шкаф, недостаточно купить в магазине килограмм яблок и DVD-проигрыватель. Как правило, без шкафа в этом деле всё-таки не обойтись. Мои исследования показали, что попытки удовлетворить спрос на секс продуктами иного рода регулируются скорее законом сообщающихся сосудов. И чем больше вы напихаете в один сосуд, тем больше окажется в другом.

Наглядный пример – секс. В тот момент, когда отложенный спрос на него перестаёт быть отложенным (это не допустимо и по чисто медицинским соображениям), сообщившиеся сосуды льют через край с обеих сторон. Мониторинг рынка показывает, что такой ситуацией умеют пользоваться пока лишь исключительно сторонние – аутсорсинговые – компании. Главным образом – поставщики порнографии. Прочие рыночные игроки столь редко оказываются в нужном месте и в нужное время, что потребитель вынужден отдавать удовлетворение этой услуги на аутсорсинг. Как и в любой товарной категории, аутсорсеры имеют здесь ряд конкурентных преимуществ. Безусловные плюсы – удобство заказа, стабильность поставок, широкий ассортимент, а также отсутствие «человеческого фактора». Но есть и ощутимые минусы – никакого постпродажного обслуживания, никаких сопутствующих сервисов…

Взять хотя бы секс. Ну в самом деле, если бы мне было достаточно секса, то, вероятно, я получил бы его с избытком. Однако нет – в этом деле как нигде важна комплектность поставок! Секс – это прекрасно. И я готов выказать лояльность любому мало-мальски серьёзному бренду, с тем чтобы в дальнейшем удовлетворять свой спрос исключительно его поставками. Но мне нужно что-то ещё, кроме секса, – и я в пролёте. Я просто не попадаю в целевую аудиторию известных мне торговых марок.

И наконец – о сексе. Приведённые данные по маркетинговой ситуации в исследуемом сегменте свидетельствуют: на моём домашнем рынке существует стойкий неудовлетворённый спрос на высококачественный секс со стабильным и надёжным постпродажным и сервисным обеспечением. Эта рыночная ниша совершенно свободна. Предсказать появление новых сильных игроков в этом секторе сложно. Однако в любом случае говорить о насыщении спроса по указанной позиции в обозримом будущем не приходится.

Крупный краб крадётся криво.
Крен крапивы - кривовис.
Крах кромешных крон - красиво.
Креативны крупы крыс.

Кречет криком кровлю крестит.
Край кровати крошит крот.
Кроме крови, красят - кресла.
Кража - крепче. Кран - течёт.

Эти занятные стишки я сочинил в возрасте 15-ти лет. Вчера вот откопал. Стишки были на бумажке, бумажка - в папке, папка - в стопке, стопка - в сумке, сумка - в стенном шкафу. Название произведения - своего рода номинация на премию наступившего года. Отрадно, что среди номинантов - и наш глубокоуважаемый г-н Кратер, великий и ужасный. Мы рассчитываем на его безоговорочную победу, хотя бы во втором туре.

Ни слова о гордом пилоте!
Не нам ли бессовестный чёрт
науськал, что счастье - в полёте,
что шахматы - это не спорт?..
( Прочитать очередной сон )

Легко вообразить, что каждого окружает уготованное ему великолепие жизни во всей его полноте, но оно скрыто завесой, глубоко спрятано, невидимо, недоступно. Однако оно не злое, не враждебное, не глухое. Позови его заветным словом, окликни истинным именем, и оно придёт к тебе. Вот тайна волшебства – оно не творит, а взывает. (Из дневников Франца Кафки)
( И целый сон )

Всю глубину разверзшихся с испугу
небес, где нам не довелось летать,
брала в осаду ледяная рать,
следы былого заметала вьюга...
Чем дальше были двое друг от друга,
тем громче приходилось им кричать!

Руководитель союзной армии
понимает, что медлить нельзя,
и в спешке созывает первых лиц
военного командования на совет.

Тем временем на маскараде
хозяева уверяют опоздавших гостей,
что без них праздник
всё равно бы не начался.

Руководитель союзной армии
начинает совещание,
он нервно курит и убеждён,
что цель оправдывает средства.

Тем временем на маскараде
веселье в самом разгаре,
а дочь хозяина
танцует лучше всех.

Руководитель союзной армии
в который раз силится понять,
почему его войска уступают победу,
превосходя соперника численно.

Тем временем на маскараде
уже допили оставшееся вино,
и хозяева обескуражены тем,
что не рассчитали с выпивкой.

Руководитель союзной армии
выглядит раздражённым,
его коллеги сидят молча
и не смеют давать советы.

Тем временем на маскараде
из-за красавицы - дочери хозяина -
вспыхивает ссора между молодыми людьми,
едва ли удастся избежать дуэли.

Руководитель союзной армии
указывает на карте место,
где он намерен дать
генеральное сражение.

Тем временем на маскараде
последний из неузнанных мужчин
по требованию девушек
снимает маску.

Не надо, не грусти.
Удобней разучить
поверхностную роль,
не в первом быть ряду
и не иметь в виду
обиды, слёзы, боль,
и поскорей забыть,
и просто так уйти.
На этом всё, прости.

В этот день спокойный, ясный
доложить хотим о том,
что назад нас понапрасну
пусть не ждёт родимый дом.

Мы горды исходом этим,
в правом сгинули бою:
жёнам и невинным детям
все, кто в нашем шёл строю,
счастья, радости желали...
Не пришёлся раз на раз.
Что ж, слегка не рассчитали,
поцелуйте их за нас.

Мы хотя не прочь услышать,
как живёт там наш народ,
но сюда, откуда пишем,
почта медленно идёт.
Никакого ада/рая:
где упали, там и спим,
там и почву удобряем
и на солнышко глядим.

С поля битвы, горько каясь,
шлём вам пламенный привет:
от души навоевались,
до уборки дела нет.

Если ты меня не знаешь,
значит, я с тобой не спал,
не лягал во сне ногами,
никогда тебе не лгал,
не тебя возненавидел,
не тебя всю жизнь любил
и ни разу не обидел,
извинений не просил.

Если я тебя не знаю,
то моя ли в том вина?
В этом смысле предлагаю
сделать муху из слона:
если ты меня не знаешь
и тебя не знаю я,
значит, просто, понимаешь,
не знакомы мы пока.

Большие грустные
глаза твои
смотрели так,
как будто
ничего не значат
твои слова:
"Мне правда
пора идти", -
а я кивнул
и сделал вид,
как будто
не умею
плакать.

Пожалуй, чем теперь в разлуке,
пусть лучше было бы всегда,
как утром тем ноябрьским,
когда в замёрзшем парке
застало солнце нас,
а мы стояли молча
и от деревьев отличались тем,
что ближе были, чем они, друг к другу,
и пальцы тонкие твои
я согревал дыханием.

Я ждал твоего письма целый день.
Обиделся сам на себя:
раньше срока и слишком привычно
я опять переступаю черту.
Вечно всё поломаю, испорчу!
Наконец, я понял: ты тоже
как будто чего-то ждёшь.
Не писем от меня, конечно,
их хватает с избытком...
Но прежде чем я узнаю, каково это -
читать твои слова, обращённые ко мне,
нам обоим не достаёт самой малости.
Мы непременно должны выяснить,
чего именно.
Казалось, этим долгим днём
я так и не дождусь весточки от тебя.
Я всё размышлял о нашем знакомстве,
потом пытался отвлечься,
наводил порядок в квартире,
готовил обед своему коту,
смотрел новости по телевизору,
снова думал о тебе...
И только поздним вечером,
перед самым сном, заметил,
что на моём подоконнике
расцвёл столетник.

Я хочу подарить тебе картину,
которая всегда будет напоминать
обо мне. На этой картине
нужно нарисовать, как нелегко
первым делать шаг навстречу,
а страх оказаться непонятым
заставляет говорить о чём угодно,
только не о самом сокровенном;
как течение времени замедляется
само по себе, а самаритянка,
задумавшись над этим,
идёт к колодцу за водой;
как в старом саду пора собирать
давно уже спелые фрукты, а между
двумя самыми красивыми деревьями
висит пустой гамак.

Был обычной мелкой сошкой,
а попал в такой конфуз:
повстречался с чёрной кошкой -
гладкошёрстной, класса "люкс".

Под распахнутым окошком
я теперь играю блюз:
для прекрасной чёрной кошки -
гладкошёрстной, класса "люкс".

Потерпи совсем немножко,
очень скоро я женюсь:
на прелестной чёрной кошке -
гладкошёрстной, класса "люкс".

Мне к лицу кривые рожки,
но учти бесспорный плюс:
я женат на чёрной кошке -
гладкошёрстной, класса "люкс".

Я готов лизать ей ножки:
добровольно отдаюсь
на съеденье чёрной кошке -
гладкошёрстной, класса "люкс".

Да, было бы совсем непросто
в ответ на мой вопрос солгать:
"Люблю!" - И вы не вышли ростом,
вы не смогли так низко пасть.

Но мне обиды - не помеха.
Иду - теперь на всё начхать -
в судебный зал, где - вот потеха! -
я под присягой буду лгать.

"Готов признаться: все несчастья
инициированы мной.
В своей безбожной, дикой страсти
веками жил я, сам не свой.
Но день настал, и тайну эту
пора открыть: неровен час,
я уничтожу всю планету!.."

Я буду лгать, спасая вас.

Меня повесят тут же: ясно,
что слишком смело лился стих.
Труды окажутся напрасны.
Рукой махнёте: "Ну и псих!"

А мне приятны ваши речи:
клянусь, что я и вправду псих.
Что там, где вас уже не встречу,
я буду лгать за нас двоих.

Завязка для сказки от Стивена К.:
жарища плюс сорок, пустые кварталы.
Лишь мальчик с мячом добредает устало
до дома. Как будто победа близка.

Но фабула наша с маршрута свернула,
предчувствием полон безжизненный фон:
по пыльной дороге крадётся фургон,
сейчас из окна его выглянет дуло.

"Тебя-со-мнойский" разговорник
скрепляет самый шаткий мир.
Сдано в набор в прошедший вторник,
к среде - зачитано до дыр...

Свой труд скрываю в мутной луже:
не приведи Господь, поймёшь,
что я пишу гораздо лучше,
чем ты поёшь.

"Постойте! Я люблю вас, да!"
Уже тогда, не знав печали,
речей моих вы не слыхали,
вы говорили: "Ерунда..."

И через много-много лет
весь этот бред, достав беруши,
хотите снова вы послушать?
Увольте! Контрамарок нет.

Тебя вели святое чувство
и грязных сплетен нить.
Моё заморское искусство
пришла ты оценить...
Смеркалось уж. Сверкнула искра...
Запоминай, где дверь!
Надеюсь, бегаешь ты быстро?
Я за работой - зверь!

Стояли деньки непогожие.
Попал в незнакомый район.
Мелькают в толпе и прохожие,
и листьев осенних бульон.
Навстречу идёт что-то скользкое,
но образ вопросом ловлю:
- Простите, метро "Комсомольская"?
- Вон там, за углом.
Дежа вю.

Из ночи в ночь - за строчкой строчку...
Писанья вкус почти претит:
не то хочу поставить точку,
не то давно уже стоит.

Когда говорят "Кина не будет!" - все ждут, что оно вот-вот начнется.

Этот секрет Вера узнала от какого-то знакомого. Или прочитала в книжке. Или это ей приснилось. Впрочем, сейчас важнее то, что Вера работает медсестрой не в самой плохой больнице далёкого северного городка, в хирургическом отделении.

Больные не любят Верочку за её каблуки, громко щёлкающие в "тихий час" по кафелю в коридоре, и за то, что уколы делает толстыми и грустными иглами.

Я знал другой секрет: каждый вечер, когда дежурила Вера, вылезал в коридор в одних трусах и просил укольчик понежнее. И непременно получал. За красивые ли глаза, тешившиеся её каблуками, которые до острой боли вязли в бесконечном мире болячек, окружавшем нас. За жажду ли её общения и это неимоверное "Тётя Вера!", приводившее её в изумление и напоминавшее о детском отделении. За любование ли тем, что других в ней отталкивало...

Впрочем, гораздо важнее то, что во время своих ночных смен, заполнив все бумажки и выписав направления на утренние анализы, Вера усердно учила французский, мечтая в предпоследнее время только об одном: чтобы кто-нибудь увез её отсюда в Париж. Не навсегда, ненадолго... Но - в Париж!

Отделение было переполнено свежепоступившими больными, шанс найти среди них свою путёвку у Веры все ещё оставался. Но пока мимо топала лишь седенькая старушка, каждое утро здоровавшаяся со своей инвалидной коляской, которая стояла в коридоре и которую она потом целый день выгуливала по больнице.

- Живучесть у нас здесь такая же, как и в поликлинике: утечки пациентов не наблюдается совсем, - отчитывался заведующий отделением главному врачу. За их спиной - дверь. Крупными буквами: "ВЫХОДА НЕТ".

Помню, полтора года назад я доживал последние дни в этой больнице - не самой плохой больнице далёкого северного городка. Скоро меня собирались выписывать.

Шестидесятилетнего Михаила Филипповича, который месяц провалялся в моей палате, мороча голову врачам своей кишечной непроходимостью (конечно, просто пить надо меньше, и будет всё гладко проходить), выписали днём раньше.

Вернулся он вечером. Подвыпимши. Пока я стоял рядом с ним в коридоре, разболелась голова. В паузах он смотрел на меня блестящими глазами и ждал какой-то реакции. Я лишь кивал в ответ, но ему это не нравилось.

- Слушай, какое тебе будет поручение. Здесь в четвёртой палате лежит женщина - я только сейчас нашёл. Ты не спрашивай, как её зовут, я не знаю... Мы её с тобой и в коридоре-то ни разу не видели. Выходит она редко - с ногами что-то. И не навещает её никто. Просто я понимаю, что она - одна! Так вот, я тут написал... Ты зайди просто... Худенькая такая, у окна лежит. А вокруг - эти... кобылы. Я с детства не любил толстых женщин! И сейчас не люблю! Лет пятьдесят, наверное... Просто, если я, скажем, поеду завтра на дачу... Ну, на выходные - лето же уже! - Почему бы мне, скажем, не взять ее с собой? А? Ты ведь можешь просто, скажем, зайти и передать. Телефон тут мой написан. Только скажи обязательно: "Возможность позвонить я вам обеспечу". Почему, потому что... Не "поспособствую" - это как-то... А именно "обеспечу". И-и... Сводишь её в ординаторскую, пусть звонит мне. А если сейчас захочет уехать, так я вот тут подожду. Ну что, какие расспросы... Если спросят, скажи, что мужчина из твоей палаты - выписался сегодня. Ну, давай, проверим, как ты всё это усвоил!

Я, честно говоря, ни черта не понял. Но сумел сделать, как оказалось, самое важное: вытащил записку, зажатую у него между пальцами, пока он ещё продолжал говорить (так бы он говорил до скончания эпохи), взял у сестрички на посту скрепочку, нацепил на бумажку и зашёл в четвёртую палату, легонько стукнув в дверь.

- Да-да!

Кричала толстушка с правой кровати.

- Здравствуйте. Мне тут велено записочку передать даме...

И подошёл к худенькой. Ничего, красивая.

- Вы, наверное, что-то перепутали, - начиная говорить эту фразу, она уже разворачивала листок.

- Нет, я ничего не перепутал. Мужичок из нашей палаты, которого сегодня выписали, велел передать стройной женщине слева от окна.

- Да вы что, глупости какие, - она, видимо, уже перечитывала коротенькую записку во второй или в третий раз.

- Может, влюбился! - хохотали толстушки рядом. - Как этот... Заглянул сегодня: "Ты мне нужна!" - говорит. Смех просто!

- Это как-то странно, - женщина всё-таки прочла вслух, правда, очень сбивчиво и тихо. - "Я устал быть один... Уезжаю на дачу на выходные, хотел бы забрать вас с собой... Телефон..."

- Сколько ему лет? - неожиданно сквозь смех выдавила одна из толстушек.

- Шестьдесят два, - я так и не научился врать.

- Ну-ка, ну-ка! Что он там тебе пишет??? - возмущённо захохотала другая и скользнула с кровати, бросившись к худенькой женщине.

...Я с трудом вырвался из этой палаты - весь взмыленный, но в хорошем настроении. На руке у этой женщины я, кажется, заметил обручальное кольцо. Но за зрение не поручусь. Схватил полотенце и ушёл на целый час в ванную.

- Не наш ли бывший сокамерник стоит там, в парке? - звонко хрипел деда Юрий.

Я слез с постели и подошёл к окну. Да, действительно: посреди аллеи, расставив ноги и сунув руки в карманы кожаной куртки, стоял Ромео. Смотрел на окна - но не на наши.

- Вот что любов делаить! - звонил деда, - в юнисть впал! И болезни все долой. Два средства - напиться и влюбиться! Ух, дурень... Пропустит ведь, бурытино, "Поле Чудес" своё. Говорил, что смотрит каждую неделю... Их, бармалей!

Мы снова легли. До моей выписки оставалось восемь часов - всего лишь одна - самая скучная - ночь.

Ждать да догонять - ничего не будет хуже. Ночи в больнице бегают быстрее всех. Медленнее всех ползут, значит, дни.

Я встал пораньше, навёл марафет, сложил все вещи в один пакет: бумаги и черновики вместе с мусором, кожурой от бананов и крохотными косточками киви, которые я, по неведомой причине, люблю пересчитывать на языке и выплёвывать.

Потом тихонько вышел в холл и присел на минуту за кривым столиком - на нём лежала жалобная книга.

Хорошей моей Верочке...
Три слова Вам дарю в ненастье:
люблю, как ветер любит сны,
и верю, словно птица, в счастье,
и жду, как осень ждёт весны!

Вместо "моей" написал, правда, "нашей". Но то была жалобная книга, а это - моя. Мне можно.

...После завтрака сняли швы и выписали - отпустили на все шесть сторон. Подумав немного на развилке, я отправился вниз - давить своё одиночество и искать своих одиноких героев-людей.

Следующие двадцать четыре часа дежурила Вера. Она снова опоздала на работу и пришла, когда меня уже не было. Пробегая мимо ординаторской, слышала, как кто-то остервенело крутит диск телефона и каждый раз с досадой бросает трубку, жалуясь стоящей рядом медсестре:

- Ну, ведь не один же автобус сегодня в пригороды идёт? Может, он ещё не уехал, да?

- Да-да, - успокаивала женщину сестрёнка. - Вы не волнуйтесь, попробуйте ещё.

"Ну вот, кто-то собирается к кому-то на дачу...", - подумала Вера. Выгрузила на стол свой французский и вздохнула: за окном - жара, началось настоящее лето. Начальник не давал ей отпуска. В кармане было пусто. В палатах - тоже. А значит, ещё долгих две-три недели её так никто и не свозит - в Париж!